Статья 4 Основных государственных законов Российской Империи, открывавшая собой главу О существе верховной самодержавной власти, содержала в себе следующее:

Что такое «повиноваться за страх» современному читателю, в общем, понятно, так как этот же принцип используется и привычной нам демократической властью – под «страхом» подразумевается юридически зафиксированное наказание за неповиновение. Конечно, составители документов 1906 года имели ввиду в первую очередь страх Божий, а не страх перед законом. Но как следует из приведенной выше законодательной формулировки, повиновение за страх – т.е. под угрозой юридической ответственности, носит явно вторичный характер перед «повиновением за совесть». А что значит повиноваться за совесть?

В современном нам мире понятие «совесть» рассматривается исключительно как применимое к индивидуальной жизни человека. Мы не встретим упоминания слова «совесть» ни в юридических актах, ни в каких либо нормативных документах. Понятие «совесть» вытеснено из политической и общественной жизни. Однако, как мы видим, в монархическом государстве дело обстояло совсем другим образом и на совести подданных держалось весьма многое.

Прежде чем рассмотреть, в чем причина такого внимания, уделяемого законодателем этому человеческому качеству, попробуем разобраться с вопросом, а что же такое совесть?

Слово совесть принадлежит к одному из тех часто употребляемых слов, значение которых, казалось бы, очевидно, т.е. понятно всем и каждому. Однако, как это часто бывает при постоянном употреблении, подлинный смысл слова теряется, заслоняется и иногда меняется на противоположный.

Обратив еще раз внимание на приведенную нами формулировку закона, мы увидим, что слово совесть рассматривается в законе в религиозном контексте – сам Бог повелевает, а потому возьмем за основу определение понятия «совесть», принятое в православном вероучении.

Живший в конце VI – начале VII веков православный подвижник Авва Дорофей так отвечал на вопрос, что такое совесть:

«Когда Бог сотворил человека, то он всеял в него нечто божественное, как бы некоторый помысл, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту; помысл, который просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое: сие называется совестью, а она есть нравственный закон».

Много веков спустя немецкий философ Иммануил Кант скажет – «Две вещи поражают меня – звездное небо над головой и великий нравственный закон внутри нас». И на основании этого нравственного закона, – который мы называем совестью, сформулирует свое знаменитое доказательство Бытия Божия.

Таким образом, православное определение совести – голос Божий в человеке, орган сознания, которым человек определяет соответствие своих поступков нравственному закону.

Вернемся к исходному требованию закона – повиноваться не только за страх, но и за совесть. Что же подразумевает повиновение «за совесть»?

1. Повиновение за совесть позволяет государю надеяться на исполнение своих решений даже в случае отсутствия или слабости аппарата насилия, который обычно обеспечивает «повиновение за страх». За совестливым человеком нет необходимости нависать с угрозой наказания – он выполнит предписанное ему, исходя из чувства долга, причем долга религиозного. В свое время современников поразило, как первый государь из династии Романовых сумел быстро взять в свои руки управление государством и привести подданных в повиновение. По мнению современных исследователей, дело здесь заключалось не только в пресловутой усталости от Смуты и отсутствия государя в стране, но и, прежде всего, с пробуждением в них религиозного, нравственного чувства, осознания своего долга верноподданных.

2. Повиновение за совесть включает в себя и такой важный аспект как инициативу подданных в исполнении решения власти. Причем речь здесь идет не только об энтузиазме или уровне отношения к делу (хотя и эти факторы имеют место быть), нет, речь идет, прежде всего, о стремлении выполнить порученное с максимальным качеством, так чтобы не только контролирующим органам, но и самому себя не в чем было упрекнуть. Приехавшего ревизора, да что там ревизора – и самого государя можно обмануть, а вот обмануть собственную совесть - никогда.

3. Но повиновение государю за совесть включает в себя и еще один важный момент – это механизм своеобразного контроля подданных за деятельностью правителя – невозможно требовать от человека, чтобы он «за совесть» выполнял распоряжения, противные этой совести. Безусловно, аппарат насилия в руках высшей власти позволяет осуществить такое решение, обеспечив ему «повиновение за страх», но эффективность такого действия будет значительно меньше, чем обычного, даже если не учитывать ущерб, нанесенный отношению подданных к монарху. Именно поэтому монарх не до конца свободен в принятии своих решений, а должен сверять их с собственной совестью. В своей время мадам де Сталь заявила Александру I – «Ваш характер, государь, является лучшей конституцией для России, а гарантом этой конституции является ваша совесть». Точнее и не скажешь.

Первым таким принципом является Закон. Закон – это корректно сформулированное правило людского общежития, за неисполнение которой, следуют заранее прописанные наказания, реализуемые аппаратом насилия – государством. Тот, кто нарушает закон рискует испытать на себе всю мощь государственной машины.

Вторым принципом организации человеческого общежития является Этика, когда нормы поведения членов общества прописаны не в законодательном акте, а в некоем этическом кодексе. Нарушение принципов общежитийной этики карается обществом. Общество не подвергает нарушителя этических норм юридическому наказанию, но общественное порицание может быть куда страшнее. Развитые этические системы обязательно подразумевают воспитание в человеке этического самоконтроля, когда наиболее строгим судией, взыскивающим нарушение этических принципов, является он сам.

Третьим принципом организации является совесть. В этом случае общественное поведение человека определяется не писаными правилами законов и не неписаными правилами морали и этики, а высшим нравственным законом, мерилом которого является христианская совесть.

Эти принципы в том или ином сочетании встречаются в любом обществе, в любой государственной системе. Однако, в силу социо-культурных особенностей каждого конкретного общества, тот или иной принцип получает преобладающее значение.

Так, к примеру, западноевропейскую цивилизацию можно было бы образно назвать царством закона – такое буквально подавляющее значение в ней имеет писанное юридическое начало. Именно это качество европейской цивилизации проходит красной нитью через всю ее историю от Римской империи до современных либеральных демократий. Появлялись и уходили в прошлое этические системы, религиозное благочестие «темных» веков сменилось ренессансом язычества и расцветом просвещенного атеизма, а вот почтение европейцев к закону оставалось неизменным. «Пусть погибнет мир, но свершится правосудие» - основной императив такой цивилизации. В старой смешной кинокомедии «Закон есть закон» показано к каким курьезным ситуациям может приводить строгое соблюдение этого принципа, но что характерно – ни один из персонажей этого смешного кинофильма, в том числе и попадающий в жернова юридической машины главный герой, не сомневаются в верности принципа вынесенного в название картины и стараются следовать ему.

Царством этики можно было бы назвать восточные цивилизации Китая и Японии с их огромными, четко проработанными этическими кодексами, авторитетом Конфуция или Бусидо. Базовые принципы конфуцианской морали соблюдаются даже сейчас в коммунистическом Китае и во многом составляют специфику «особого китайского пути» или «Японского экономического чуда». В жизни такого общества требования этики значат куда больше, чем нормы писанного закона. В качестве примера приведем известную японскую историю о 47 благородных самураях:

В далеком XVIII веке при дворе японского правителя (сегуна) служил молодой знатный самурай Асано Нагатори. Соперником его при дворе был некий Кира Ёсихиса, питавший к тому же страстное вожделение к молодой и красивой супруге Асано.

В марте 1701 года сегун принимал в своем дворце посланников Микадо (японского императора), руководить столь важной и почетной церемонией было поручено Асано. Придравшись к мнимым нарушениям, допущенным последним, Кира начал зло и жестоко оскорблять молодого князя, высмеивая его перед всем двором. Негодяй чувствовал себя в безопасности, зная, что закон велит покарать смертью всякого, кто осмелится обнажить меч во дворце сегуна. Асано оказался в ловушке – покарать обидчика – значит нарушить закон, проигнорировать оскорбление – значит «потерять лицо», честь самурая. Как и подобает благородному самураю, он решил защитить свою честь – выхватил меч и ранил обидчика. И через день был казнен по приговору сегуна.

47 дружинников молодого князя дали клятву отомстить за его смерть. Целый год ронины из замка Тахо готовили свой план, а ровно в годовщину смерти своего господина с мечами наголо ворвались в покои Кира и прикончили негодяя.

После этого самураи торжественной процессией направились к храму, поклонились могиле господина и сдались властям. Их приветствовал народ. Сам сегун выразил восхищение их храбростью и верностью, и, соблюдая закон, приговорил всех к смерти. Самураи умерли достойно и были похоронены рядом с могилой своего господина. Их могилы и по сию пору почитаются в Японии как национальная святыня, а рассказанную нами историю изучают в школах японские дети.

Обратите внимание на два ключевых эпизода этой истории – момент нарушения закона благородным князем, обнажающим меч во дворце Сегуна, и одобрение обществом действий его ронинов по совершению ими мести. История подчеркивает, что в обоих случаях действия положительных героев противоречили закону, но зато в полной мере соответствовали кодексу Бусидо. И именно соблюдение норм этики даже в условиях нарушения закона является главным уроком этой истории.

В основе же российской государственности и российской цивилизационной самоидентификации можно смело положить принцип совести – соответствия высшему нравственному началу. Поскольку этот тезис может показаться необычным для некоторых наших читателей и неочевидным для них, позволим себе рассмотреть его несколько подробнее.

В свое время русский философ-западник Н.А. Бердяев, размышляя об отношении русского народа к своему государству, отметил следующий парадокс:

С одной стороны – аполитичный народ, устремленный к внутренней духовной жизни, а с другой – могущественнейшее в мире государство.

Между тем, это противоречие означает лишь одно – русский народ основывал свою государственность на иных началах, чем народы стран запада. Действительно большинству русского крестьянства были чужды западные представления о законе и собственности (хотя и не настолько чужды, как об этом любят писать современные исследователи и публицисты) и закон, на фундаменте которого построена цивилизация Запада в России играл лишь вспомогательную роль. Действительно, на Руси почти не было «политики» в западном или в современном смысле этого слова, но русское государство было и было оно основано на принципах непонятных рационалистическому западному мировоззрению.

Идеалом русской государственности была Святая Русь. Не великая, не прекрасная, не тысячелетняя, а именно святая – царство правды. Многие исследователи отмечали особое место, которое занимают представления о правде в российском массовом сознании, в архетипе русского народа. Идеальное государство для русского человека – это не прекрасно отлаженный механизм законодательных норм, а общество, лишенное лжи и фальши, живущее «по Божески»

Но понятие правды как основы национального архетипа неразрывно связано с понятием совести – внутренней правды каждого человека. Совесть – как основа общественного бытия была необходима всем членам русского социума – от государя до последнего холопа – вспомним слова госпожи де Сталь о совести монарха, как гарантии его поведения.

Совесть от природы дана каждому человеку, но, как и любое человеческое качество, она нуждается в развитии. Видный православный богослов конца ХIX века Епископ Виссарион (Нечаев) так писал о соотношении правды и совести:

«Правда – это правота, правильность нравственных стремлений и поступков. Она определяется согласием с волей Божией. О воле Божией свидетельствует наша совесть, которая поэтому называется голосом Божиим; но в своем состоянии совесть не всегда совесть не всегда правильно свидетельствует о воле Божией. Она подчиняется неправильным внушениям разума и поэтому действовать по совести не всегда значит действовать в согласии с волей Божией».

Совесть, как и всякое другое качество человеческой души, нуждается в развитии. Без развития совести невозможно, чтобы она играла важную (а в максимуме – доминирующую) роль в жизни человека, и только когда совесть играет такую роль, когда человек, что называется «живет по совести», совесть становится основой и социального поведения человека.

Таким образом, царство совести невозможно без постоянного развития этого качества в каждом из подданных государства (включая и самого государя), без развитого религиозного чувства, без сильной Церкви.

Безусловно, в таком государстве должны быть и законы – как организующие начало и регламентация форм государственного насилия, и понимание этики, морали, но эти факторы играют лишь вспомогательную, хотя и необходимую роль.

В свое время, будучи еще наследником престола, будущий император Александр III был встречен на пристани города Углича огромной толпой горожан и крестьян из окрестных сел. Цесаревич со свитой долго не мог пройти сквозь плотную массу людей к городскому собору, а расчищать ему дорогу было некому, так как на весь уездный город Углич приходилось всего 2 (два!!) полицейских чина. И это не было исключением – относительно крупные силы полиции были лишь в губернских городах, а в большинстве мелких городков, которые и были основным типом города в России в то время, полиция наличествовала в лице двух – трех – иногда пяти «служителей закона». Выступая в 1953 году на июльском пленуме ЦК КПСС с критикой советских органов госбезопасности, бывший «профессиональный революционер» Н.С. Хрущев, вспоминал: «Товарищи, я в первый раз увидел жандарма, когда мне было уже, наверное, двадцать четыре года. На рудниках не было жандарма. У нас был один казак-полицейский, который ходил и пьянствовал. В волости никого, кроме одного урядника, не было». Оставим на совести генсека сообщение о недостойном поведении полицейского чина, а его информацию о численности полицейского аппарата примем к сведению.

Когда после «угличского столпотворения» Цесаревич Александр встретился с ярославским военным губернатором вице-адмиралом И.С. Унковским и задал ему вопрос о малом числе полиции в России, то получил неожиданный по простоте ответ: «Полиция в России имеет значение чисто символическое; она ничего не охраняет, потому что не может ничего охранять: она существует лишь для свидетельствования о силе русского Бога над Россией и каждым ее уголком. Как сила полиция есть только насмешка над силою, эта такая полиция, как та, которая фигурирует в иных пьесах в театрах. Но, в то же время, чем же держится благоустройство в России права жизни, собственности, как не силой русского Бога!» - т.е. совестью русского народа.

Одним из наиболее необычных проявлений царства совести была любовь народа к своему государю. Предлагаю скептически настроенному читателю не спешить со снисходительной улыбкой. Нам, людям циничного и рационального ХХI века, здесь особенно трудно понять своих предков. Нам уже в третьем поколении лишенным Государя очень трудно представить, как относились к царю наши предки. И дело не только в том, что мы сами, даже будучи людьми верующими весьма далеки от веры и образа жизни наших прадедов, но и в принципиально ином отношении к власти. Мы привыкли, что «любая кухарка может править государством» в смысле имеет конституционную возможность стать главой страны, нам очень сложно понять ту грань, которая отделяла подданных от Государя. И все же попробуем.

Выше мы уже привели описание одного из эпизодов поездки будущего императора Александра III по России, а теперь посмотрим как современный исследователь, основываясь на дневниковых записях и письмах цесаревича передает его общее впечатление от первой встречи с русским народом:

Любовь народа к монарху толкала русских граждан на неординарные поступки. Один из наиболее удивительных случаев произошел в правление государя Николая I. На одной из дальневосточных окраин огромной империи за тысячи верст от Санкт-Петербурга, в маленьком городке Кяхта нес службу сибирский казак Андрей Назимов. С детства была у него заветная мечта – лично увидеть самого Государя императора. И вот, отслужив на границе верой и правдой более тридцати лет, в марте 1840 года отставной казак отправился пешком в столицу империи. Год занял путь бравого казака, чего только не случалось с ним в дороге – и разбойничьи нападения, и разливы рек, и морозы, но 1 марта 1841 года он спокойно вошел в град святого Петра. Обратившись к командиру гвардейских казаков, Андрей Назимов донес ему свое желание видеть Государя и 26 апреля 1841 года был принят Наследником престола Александром Николаевичем, а на следующий день – Императором Николаем I.

Встреча с государем произвела на казака неизгладимое впечатление. По его собственным воспоминаниям, сперва, он не мог даже говорить – мешали слезы радости и умиления. Казак был принят всей императорской семьей, два месяца прожил в столице, а потом отправился восвояси.

Вдумайся читатель – пешком, через всю Россию, не с целью прославиться или донести до власти прошение, а просто из любви к монарху. Можно ли сомневаться в таком чувстве?

В отличие от «прогрессивной общественности» подавляющая часть населения империи поддержала смертный приговор убийцам царя-освободителя Александра II. Современный исследователь отмечает, что казнь народовольцев происходила при неслыханном стечении народа, который, что было для России совсем необычно, выражал удовлетворение происходящим. Более того, когда некая представительница «прогрессивной общественности» попыталась публично выразить симпатию к осужденным, то на нее набросились, и только вмешательство значительных сил полиции спасло несчастную от самосуда. По всей России крестьяне на свои средства поставили более сотни церквей и часовен в память убиенного императора.

Вплоть до начала революционного террора русские государи не пользовались личной охраной. Конечно, дворцы охраняла гвардия, а во время выездов в армию Государя охранял «собственный его Величества Конвой», но это скорее была почетная охрана, чем эффективно организованная служба безопасности. Таковую создали лишь после многочисленных покушений на жизнь Александра II со стороны народовольцев.

Но и после появления охраны, монархи были уверены, что «русскому царю незачем бояться собственного народа» и в 1903 году на торжествах в честь канонизации св. Серафима Саровского государь Николай II часто отрывался от охраны и ходил среди многочисленных толп паломников, съехавшихся в Саров со всей России.

Начальник охраны царя, полковник корпуса жандармов Спиридович вспоминал, что моменты общения государя с народом были одними из наиболее простых в его деятельности. Вот как он описывал посещение Николаем II Александровского южно-российского завода в городе Екатеринославе:

Даже печально знаменитая Ходынка, которую так любят вспоминать левые и либеральные историки и публицисты, была ничем иным как проявлением чувств народа к своему государю. Когда государь на следующий день после трагедии посещал пострадавших в больницах, многие из них обвиняли в произошедшем только себя и совершенно искренне просили у императора прощения, за то, что испортили ему праздник…..

Летом 1918 года по России распространилась весть о казни последнего русского царя. И по всей стране, охваченной гражданской войной, прошли панихиды по Государю. Их служили не только на территории, контролируемой белыми войсками, но и в красной Совдепии. Служили по просьбам и желанию массы прихожан, служили в соборах Москвы и Петрограда, служили, не взирая на красный террор….

Писатель Сергей Голицын, вспоминал о тех днях:

Наверное, это было последнее массовое проявление любви русского народа к своему Государю. Бывшие подданные прощались с Государем и с самими собой прежними….

Таким образом, искренняя любовь народа к царю была не пропагандистским мифом (да и не было в дореволюционной России развитого государственного пропагандистского аппарата), а вполне реальным общественным явлением, говоря современным языком – особенностью русского массового сознания. И одной из важнейших опор российской государственности