В БАНЕ - В ХРАМЕ

             ( замечания к работе скоморошеского театра «Авось»)

             Среди  предметов   реквизита этого театра есть, например, значительного размера фигура Христа на осле, вырезанная из картона и раскрашенная гуашью. Этот артефакт употребляется раз в году, на Вербное воскресенье. Актеры театра  поднимают Христа за особые палки и обносят по Бульварному кольцу, развернув плакаты и декламируя частушки  примитивно-благочестивого содержания. Публика реагирует  по-разному. Чаще всего, конечно же, раздаётся смех.

      Какова природа этого смеха?  Как всякий смех, это мгновенная радуга, на которую расщепляется белёсый свет обыденности в том месте, где реальность ломается и из глади на миг становится призмой. Два равноценных и обособленных культурных пласта встают под углом и засматриваются друг в друга. Публика хохочет над курьёзными отражениями в этих взаимно кривых зеркалах. Смешно ли здесь то, что заведомо сверхсерьёзный и табуированный материал становится пищей для дебильного соцартистского хэппенинга? Веселят ли выходки дураков-актёров на фоне респектабельного Moskow-city? Звенят ли так струны национального родства в русском человеке, всегда хранящем в эсхатологическом  чулане мозга образ золотого тела клоуна Мак Доналдса, плывущего по водам Яузы? В любом случае, скоморохи достигают своей цели: совершают безболезненную инъекцию целительного гомеопатического дёгтя, растворённого в бочке бесполезного, но абсолютно усвояемого смехового вещества.

     Язычники при христианстве, христиане при нео-язычестве, скоморохи были и есть, в конечном счёте, мастера применения смеха как духовной практики, самой радикальной формы общения с потусторонним. Не случайно смех официально порицался в  аскетических направлениях таких религий, как христианство и ислам, но всегда негласно культивировался в формах юродства и дервишизма – как инструмент самоконтроля, предохранявший от деградации, неизбежной при институциональном существовании религии.  Внешне имевшие анти-выразительность по отношению к официальным формам выражения культа,  на глубинном уровне смеховые практики полностью соответствовали ему, имея тот же самый код соотношения с сакральным.

    Скоморошество, взрывая окаменевшие формы отношения к непостижимому, обречено рядиться в одеяния провокации, эпатажа, делериозного бреда.  Когда деятели театра носят по улицам на Пасху гигантское яйцо с изображением Христа, через дыру в рукаве которого сидящий в яйце актёр раздаёт просфоры,  правоверный христианин может испытать род головокружения, но это головокружение в конечном счёте происходит от взгляда в пучину сакральности,  раздвинутую перед зрителем путём указания другого её края, её действительной ширины.  Смешно не всем.  Иные  зрители загораются страстью расправы над придурками-демонстрантами. Кто-то морщит лоб, чувствуя сквозь пелену шутовского мельтешения давление умалчиваемой тайны.

   Декорация улицы как непредсказуемая среда усложняет работу актёров, но как среда автономная – активная,обыгрывающая, омывающая – в чём-то и упрощает её. Иная ситуация  с отрепетированными действами – спектаклями – совершающимися под крышей.   Периодически театру удаётся преодолеть бесконечное соскальзывание к бульварам, на тот или иной (как правило, очень краткий) срок зацепившись за помещение. Здесь отрабатываются законченные формы творчества – с учётом уличного опыта, новых идей, переосмысленных концепций размещённые на каркасе какого-либо архетипического  сюжета. В репертуаре театра на сегодняшний день более-менее незыблемые «Соловей», «Рождество», «Яйцо-райцо», «Доктор Айболит». Все спектакли непохожи между собой. Кукольные, актёрско-кукольные, актёрские – пантомимические и музыкальные, некоторые бережно сохраняют контуры авторского сюжета, другие полны режиссёрской анархии и безобразной отсебятины.  Готовый спектакль легко перетаскивается в пространстве  (из мраморного дворца на Рублёвском шоссе в резервацию даунов в Ясенево и т.д.), а также периодически разыгрывается стационарно для приглашённых зрителей.

    Это хорошо. Не нужно мёрзнуть в условленных скверах или рыскать по Арбатско-Покровской линии в поисках главного режиссёра, балансирующего с невидимым подносом по вагонам и вручающего воображаемый чай застигнутым врасплох пассажирам, либо паясничающего с дудкой под памятником героям-партизанам.  Можно в запланированный момент, повесив пальто на реальную вешалку, пройти в зал и ровно на час-полтора погрузиться в эзотерическое безумие. Здесь уже кому что любо. Можно от души повеселиться лихой нелепице текстов, вполне полюбоваться пластикой танцоров и мимов (далеко, между прочим, не худших) либо заняться выискиванием в матрёшечной, хамски-хохломской, наскоро сколоченной эстетике спектакля концы не полностью попрятанных смыслов, которые уводят внимательного зрителя в совсем другие, менее шумные и куда как менее безобидные сферы. Последний подход предпочтительнее.

    Хочется дать совет возможному зрителю: помнить о том,  что спектакль, по сути, не органическая форма выражения сообщества «Авось». Их родина – улица, язык – импровизация, и спектакль – не окончательная, а транзитная форма творчества. В процессе расщепления бытового времени – на кухне, на площади, вокзале или шоссе – актёры накапливают определённый опыт, который разлагают на первоэлементы архетипических понятий, затем складывая в примитивные молекулы-кубики  двустиший и выстраивая кукольную деревеньку спектакля. Но это – не кульминация творческих усилий, а лишь способ законсервировать знание, захоронка золотоискателя, одолевающего необозримый маршрут.

     Метафизика вообще транзитная дисциплина, она неспособна зациклиться на объекте-проводнике сообщения (что характерно для религии как таковой), она преследует сообщение в его бесконечной циркуляции. В отличие от метафизики, грубая магия производительного искусства имеет в виду результат, произведение, с автономностью мячика начинающего крутиться и уноситься в волнах реки времени, пока творец бежит по берегу и медленно отстаёт.

          Хэппенинг, в отличие от спектакля, выразительное средство именно метафизических изысканий. Он предпочтительно показывается вообще в чистом поле, без зрителей. Он не переходит грани воплощения.  Длительность, временная составляющая, как джинн вне сосуда, не изоморфна хэппенингу, не подчинена ему и развеивает его с последним выкриком дурачка-актёра. Отсюда обречённость метафизического служителя на роль идиота, не имеющего не только диплома лауреата, но подчас и справки из ПНД. Этот аргонавт смысла находится как бы в состоянии невесомости, он вечно плывёт по перефирии общественного зрения, ни переморгнуть его, ни сфокусироваться на нём невозможно. 

      Как же охарактеризовать, приговорить путешествующий подобным образом театр? Он ускользает от оценки, как «стеклистый червячок» в углу глаза гипертоника Агабека. Здесь любая точка становится запятой, восклицательный знак – знаком вопроса. Не самое ли важное случается именно в боковом зрении? Не именно ли в порах, пустотах теста сохраняется хлебный жар?   В строках или более между них искать содержание текста? На земном или небесном ристалищном поле переигрывается царь-Собака? Вопросы не получают ответа, как дождевые капли не преодолевают эзотерических границ плоти человека-невидимки, только благодаря чему и становится различимой истина-пузырь.   

             Ольга Этингоф, культурный фонд «Национальное достояние».